Воскресенье

Воскресенье — радостный день!

Пусть исчезнет ссор наших тень!

Эй, эй, эй, ты выйди скорей!

 

ВИА «Поющие гитары»,

«Воскресенье — радостный день»,

слова М. Белякова.

В кино уже вторую неделю очередной шедевр индийского кинематографа. Смотреть больше одного раза эти две серии — хорошо. Это если как пытка. В кафе «Мороженое» холоднее, чем на улице. На вареничную нет денег. Просто прошвырнуться по улице — тоскливо. Все серо-мрачное, и снег продолжает идти.

И тут — как солнце из-за туч: кому-то из нас как-то, где-то, почему-то удалось раздобыть запись знаменитого Twist Again в исполнении Chubby Checker. Собрались мы все в тесной комнате у одного из наших, Саркиса. И не только потому, что у него был магнитофон, нашел чем удивлять, а главное — из-за того, что его мама угощала нас потрясающим тту лавашем¹. И без ограничений.

Мы прослушали магнитофонную запись раза четыре. Подряд. Невозможно было усидеть на месте, когда слышишь этот твист. Впрочем, как и любой. Настроение значительно улучшилось.

Но тут практически одновременно всем нам в голову пришла одна и та же мысль: ну это же танец, а мы в этом без понятия. Да, естественно, мы иногда видели, как его танцуют в ресторанах. Ну, через окно видели. Но как это делать самим?

– Ну, хуторяне, и как это осваивать? Даже в кинухе такого не показывают. Слышь, Саркис, а ну запусти музыку еще раз. Очень заводная. Кто-то хоть слово понял? Он же там и поет тоже.

– Как понять? Ты чего, дурной уже совсем? Он же по-английски шпарит. Мы такого не проходили.

В общем-то, это было правдой. Наш английский начинался на теме «Моя семья». И там же и заканчивался. Кто такой Chubby Checker, мы понятия не имели. Что мы точно знали, так это то, что он не из Киргизии. До «Википедии» было еще лет 50 по прямой.

Мама Саркиса занесла в комнату еще одну тарелку с тту лавашем. К сыну:

– Серож, пачему друзей не угощаешь?

– Мама, та их угощать не надо, все и так поедят!

– Тетя Ануш, спасибо большое. Очень вкусно!

– Ешь на здоровье. Может, с собой дать, маму угостишь?

– Да не, спасибо.

Когда мама вышла и запись в очередной раз закончилась, Саркис:

– Я как-то видел, как Ирка и Лерка на кухне учились этому, как его, твисту.

– Ну и…

– Да ничего особенного. Стоят, держатся за стулья и крутят кормой.

– А музыка откуда у них?

– Та без музыки!

– Серож, не гони волну! Кто без музыки будет такое делать? Тем более Ирка и Лерка! У них на двоих пол нормальной кормы. Они же худющие. Я же с Леркой хожу, знаю.

– Слышь, Саркис, а покажи, как они это делали.

Деликатно говоря, размер кормы у Саркиса слегка превышал восемь Ирок и Лерок вместе. После минутной демонстрации:

– Прав комсорг! Омерзительное зрелище! Ну, чего окрысился? Лаваш-то вон какой вкусный!

Следующий час мы, по примеру Ирки и Лерки, по очереди держались за два стула и крутили задами, как коровы, отгоняющие оводов. Но под музыку. Судя по скептическим взглядам остальных, их впечатляло это очень мало.

Тетя Ануш, забирая со стола уже третью пустую тарелку из-под тту лаваша, что-то громко сказала по-армянски.

– Серож, а чего мать сказала? Переведи!

– Ну-у-у, сказала, что… ну, как бы попроще… ну, все это выглядит как, ну-у-у, танец бабочек в банке с уксусом.

Но день даром не прошел. Мы попробовали, как не надо танцевать твист. Ладно, подучимся в горпарке на танцульках. Это если будет с кем пойти. И если там это заиграют.

А наутро было воскресенье. Снег перестал валить. Меня разбудил пронзительный свист под балконом и громкий крик на всю улицу: «Эй! Хватит кемарить! Пора в поле!»

Я, в открытую форточку и тоже на всю улицу:

– Придурок! Чего пасть открыл? Люди спят еще. Чего, не мог в дверь позвонить? Не знаешь, тупица, как звонком пользоваться?

Ну, ответ соответствовал моему вопросу:

– Не хотел твоих предков будить! Давай, вытряхивайся быстрее. Только тебя ждем. Едем в футбол играть. Давай по-быстрому. Жрать будешь вечером. Давай, ждем!

По моему мнению, ни спуск на санках с Эвереста, ни ныряние в Марианскую впадину, ни рождественские заплывы в ледяной воде, ни даже кормление акул с рук не могут сравниться с футболом на снегу.

Лес. В глубине его — поляна. Снег лежит где-то в полметра толщиной. И как на деревьях, так и на земле. Яркое солнце. Слабый ветерок. Мы складываем свои спортивные сумки под деревом и переодеваемся. Да, чуть не забыл: это февраль. Широта — на полпути к Северному полюсу.

Никто специально снег не утаптывает. Через пятнадцать минут игры под ногами плотно утоптанный снег. А еще через пятнадцать минут мы снимаем с себя майки. Ну, это потому, что жарко. Конечно, когда после неудачного подката валишься в снег, то жалеешь, что твоя майка лежит на спортивной сумке под деревом. Но это быстро проходит.

Игра идет по всем правилам. То есть первозданную тишину леса оглашают интеллигентные замечания. Например: «Труп!» Или: «Мазила!» Изредка: «Доходяга!»

Вершину неумения характеризует термин, полный глубокого психофизиологического смысла: «Недоносок!» Но это все преподносится в виде крика. То есть дружелюбно. Без свистящего змеиного шепота.

Неудачный удар попадает в дерево, и четверть тонны снега мгновенно покрывает наши майки и сумки снеговым курганом. Наша реакция нормальная. Другими словами, мгновенная, громкая и очень нецензурная.

Но вот наступает время перерыва. Снег разгребается, сумки вытаскиваются. Из них достаются зимние куртки, так как на дворе все еще февраль. А потом — вкусная и высококалорийная еда.

Сюда входят еще не обледеневшие шашлыки, приготовленные накануне, пирожки с картошкой, мясом, капустой, повидлом, шоколадные конфеты, несколько пирожных и несколько термосов с обжигающим и сладким какао.

На всякий случай каждый из нас захватил по полбуханки хлеба. Это как генетическая память. Хлеб — всему голова. Мало ли что… Вдруг война…

Садиться не на что. Ходим по полянке с набитыми ртами и наслаждаемся тишиной, слабым ветерком, не по-февральски теплым солнцем. Говорить не хочется — чувствуешь, что человеческая речь сейчас прозвучит как глумление. Над чем? Не знаю. Но чувствую, что лучше молчать. И это же чувствуют все.

Да, мы носились по полянке, орали, обзывались. Но то была игра. Лес позволил нам это. А сейчас — это его, леса, время. А нам лучше ненадолго заткнуться.

Второй тайм проходит вяло. Пирожки требуют уважения. Как, впрочем, и шашлыки с пирожными. Я уже не говорю об очень специфическом воздействии горячего и сладкого какао, выпитого в большом количестве.

Потом мы медленно бредем через лес по слегка протоптанной нами же тропинке. Идем к конечной остановке трамвая. Надо же, в конце концов, и домой вернуться. Трамвая долго нет. На улице все еще февраль. Это особенно ощущается, так как солнце зашло за тучи и ветер усилился. Куртки застегнуты под подбородок, руки глубоко в карманах, но все тепло уже давно ушло.

В трамвае на полу легкий снежок. Ехать до дому долго. Мы молчим, так как холодно.

Дома первым делом включаю чайник и лезу под горячий душ. Воспоминания о футболе на снегу начинают оттаивать. И после трех полноформатных стаканов чая с малиновым вареньем наконец приходит полное расслабление. Родители восхищаются февральским загаром и пылающими от 600% лесного кислорода щеками. Наконец-то ребенок выглядит здоровым!

А ребенок действительно чувствует себя здоровым и поэтому не собирается делать уроки на завтра. А вдруг повезет и не вызовут! Да и если даже вызовут, ну что важнее: здоровье и насыщенная лесным кислородом кровь или четверка за правильное наименование всех семи классов членистоногих?

И когда уже засыпаю, а это где-то в шесть часов вечера, в мозгу вдруг почему-то на мгновение появляются Chubby Checker, Twist Again, но сразу пропадают. На их месте возникают зимний лес, яркое солнце и я, стоящий почти по колено в снегу и готовящийся подать угловой. Ну разве это футбол без углового удара? Особенно если это футбол на снегу. И в воскресенье.

 

1. Тту лаваш — традиционная армянская пастила, изготавливаемая из кислой сливы (алычи), абрикосов или других фруктов, высушенных на солнце. Это тонкий, эластичный кисло-сладкий «коврик» из фруктового пюре, который употребляется как лакомство, основа для супов (тхит) или начинка.

Alveg Spaug