Во времени все больше вещества…

Cергей ПАГЫН

Родился в 1969 году. Живет в г. Единцы, Молдова. Редактор периодического издания «Норд Инфо». Автор трех книг стихов –  «Обретение» (2002), «Прогулка в ноябре» (2005) и «Сверчок в радиоприемнике» (2008). Стихи печатались в ряде периодических изданий, в том числе в «Кстати», в сетевых литературных журналах «Периплы» , «Вечерний гондольер», «Новая реальность», в антологии «Современное русское зарубежье». Член Ассоциации русских писателей Молдовы.

***

О том печаль и жалоба твоя,

что воздух этот слишком толстокожий,

что ветер груб, как будто из рогожи

он сшит суровой нитью декабря.

Что жидок свет за ситцевым окном,

где варят студень к празднику петуший,

где зло взбивает пыльные подушки

сварливая хозяйка перед сном.

Но слышишь голос в трескотне огня,

в прогорклой речи,

в перекличке птичьей?

Он все твердит про смутное величье

окольного

сквозного

бытия.

***

Возьму ль туда свою печаль

и свой несытый страх,

когда защёлкает свеча

в остынувших руках?

Как ларь тяжелую слезу

в заботе и тоске

в простор я смежный понесу

иль буду налегке

нестись, что тонкая стрела,

качаться на ветрах,

крушить слепые зеркала

в твоих неверных снах,

и плакать в ярости немой

в усохшей тишине…

И все же рваться на постой

к темнеющей земле,

где остро пахнут резеда

и копоти щепоть,

и ржа, и прошлая беда,

и прах земной, и плоть,

где тянет песнь свою сверчок

в сухой траве, незрим,

и мир еще неизречен

и неисповедим.

***

А здесь и смерть нетрудно продремать:

похмельной ночью, матюгнувшись, встать,

глотнуть воды, качнувшись полусонно,

и, стукнув кружкой, не услышать звона.

Коснуться лбом немытого окна:

все та же ночь – без Бога и без дна.

И снова лечь на жесткую кровать…

И с тяжким изумленьем осознать,

что петел твой к шести не пропоет

и квелый день стернею не придет

к двери глухой…

И изгнанный взашей

из твердолобой памяти вещей,

ты не найдешь ни уголка, ни щели

в простых словах – они перегорели

спиралью чуткой лампочки стоваттной,

истаяли горошиною мятной

на языке не снящегося детства…

И остается не спеша одеться

и ручку двери в темноте найти,

чтоб смерть свою, как поле, перейти.

И по дороге, растерявши в прах

последний разум и последний страх,

в себе учуять робкое свеченье,

не ведая,

что это очищенье.

***

Когда взметнется петушиный крик

и скрючит эхо холодом колючим,

в молчании почудится на миг

угрюмый скрип хароновых уключин

и плеск воды, смиренной и глухой,

не ведающей птичьего касанья…

Играй, душа, на скрипке золотой,

мурлычь, огонь,

шуми, мое дыханье!

Молчанье – венценосно и темно,

а жизнь растет из звуков суматошных –

из стука ветки в мутное окно,

из писка мыши в ворохе ветошном,

из щелканья игрушки заводной,

из скрипа санок, что несутся с горки…

Молчание – торжественный покой,

а слово – голос, трепетный и ломкий.

Когда ж на нити тусклой жизни бязь

расщиплет время, остается мука –

неметь в пространстве сумрачном, держась

за нитку ускользающего звука.

***

К сорока у Бога просишь спокойных снов –

неба мягкого, словно проселка пыль,

яблока в палых листьях, неспешных слов,

пустоши, где сияет сухой ковыль.

Осень сулит покой, а его все нет

ни во снах, ни, тем более, наяву.

У окошка голого – табурет,

над окошком – ангел дудит в трубу,

из бумаги вырезанный да за нить

к потолку подвешенный век назад.

Господи, как темно мне порою жить,

словно перешел я небесный сад

и по мглистой пашне теперь бреду …

И ни снега здесь, ни свечи одной.

И надежда вся, что пройдешь версту –

перелесок светится золотой.

***

И будет свет. И будет голый день

с надбитой рюмкой на столе трёхногом,

бросающем незыблемую тень,

чья непреложность обострит тревогу.

Захочешь тьмы, и пауз, и длиннот

сверчковой речи, нежности невнятной

и золотых предпраздничных дремот

со слабым вкусом карамели мятной.

Но будет день стоять, как табурет, –

хлеб нелюбви и пёсий бег по листьям,

и свет предзимний – несомненный  свет,

которым ты до злой слезы исчислен.

***

Во времени все больше вещества,

оно густеет, принимает формы

окна ночного,

ветки,

рукава

висящей куртки,

бабушкиной торбы

с пучками трав от хворей и от ран…

И вот однажды в нежилом тумане

ты обретёшь спасительный каштан,

невесть откуда взявшийся в кармане.

И если что-то липы гнёт окрест –

прозрачное и жгучее, как солнце, –

так это ветер из нездешних мест,

так это вечность над тобой несётся.

***

Улыбнись, улыбнись тишине,

что, подобно последней волне,

поднялась и стоит над тобой…

Пахнет время землёй и листвой,

покидающей зябкую высь, –

ты устало к нему прислонись,

словно в поле к отцовой спине,

словно к тёплой вечерней стене.

***

С.Т.

В нехоженом небе – представь на мгновенье –

шиповник,

заката откос

и мы за столом,

и у наших коленей

слоняется времени пёс.

Мерцающий праздник

на рюмочных ножках,

креплёное счастья вино,

холщовая скатерть,

и вензель на ложке

значенье утратил давно.

И бабочку грусти, что кротко сидела

у вечности в твёрдой горсти,

спугнёшь ненароком, промолвив: «Стемнело…

И надо бы лампу нести…»

И грусть запорхает, легонько касаясь

морщинистых лбов,

и в ночи

к земле, словно тропкой, пойдём, спотыкаясь,

лучом поминальной свечи –

к дверям и оконцам субботнего рая,

где те, кого нету родней,

сухие рубашки с веревки снимая,

играющих кличут детей.

***

Утешенье приходит тогда,

когда больше не ждешь утешенья:

осторожно заглянет  звезда

в глубину твоего  отрешенья.

Клюнет лист налетевший в плечо,

терна шип оцарапает локоть,

и на уровне уха сверчок

станет в сумраке цвиркать и цворкать.

Вроде малость, пустяк, ерунда,

но дохнет утешеньем оттуда,

где терновник осенний, звезда,

узкоплечее певчее чудо.

***

…И капли быстрые дождя

окна коснулись на рассвете.

И жизнь невнятная моя

как будто явственней

и смертней

пока горчат, бледнея, сны –

пустырь и двор, заросший мятой,

и долгий выдох тишины

с холодным запахом

утраты.

* * *

Приходит час и страху увядать

иль рваться пряжей в темноте сердечной,

и скрипке сипло за окном играть

в глухом дворе о временном и вечном,

где плакальщиц воронья суета

у красного раскрытого футляра.

И станет вдруг доступна простота

твоим стихом зашептанного дара

неспешно жить,

смотреть в свое окно,

лущить фасоль,

тянуть за словом слово

и наблюдать как светится вино

меж пальцами в стакане стограммовом.

Все хорошо…

Еще хранит тепло

сиротское, беспамятное, птичье

карман глубокий старого пальто,

в котором ты найдешь лишь пару спичек

да медный грош с табачинкой сырой,

прилипшей крепко к полустертой решке.

Все хорошо…

Над бездною с тобой

чертополох,

боярышник,

орешник.